На краю земли

«Репортер» отправился в самое отдаленное село Украины, чтобы увидеть, как выживают украинцы вне цивилизации
Автор текста и фото: Алена Медведева
Зиг — и зад машины смещается на несколько сантиметров от намеченного пути… Заг — и уже передние колеса сбило и занесло в сторону от колеи. Хотя колеи тут как раз и нет. Вот так, зигзагами, «шевроле» буксует по россыпям бурого песка, то и дело норовя сесть железным брюхом на какой-нибудь «бархан». Водитель Лариса нервничает: как потом выбираться из этой глуши, где мимо могут промчаться разве что лось или дикий кабан? А вот моя цель как раз впереди, где среди многовековых дубов и стройных сосен затерялись несколько стареньких хаток. Все, что сохранилось от некогда пышного хутора Красный Бор на самой окраине Украины. Между тем, в трех хатах села еще живут пятеро людей. Чтобы ощутить, как сегодня украинцу выжить без благ цивилизации, «Репортер» попросился в одну из них на постой...
На полдороги телефоны сообщили о преждевременном уходе в белорусский роуминг: до границы тут километра три. Но чем дальше, тем чаще прерывается связь, пока у одного из операторов не пропадает совсем. Где-то вдалеке остались газовый и водопроводы, магазины, школы, больницы, интернет… Подмяв под себя густую траву, «шевроле» останавливается у нехитрого заборчика крайней хаты: и здесь людям необходимо символическое обозначение их территории. На порог выходит хозяин — низенький жилистый мужичок в берцах и камуфляже. Просьба поселить у себя столичную гостью вводит 45-летнего Михаила Жилюка в замешательство:

— Та я ж у хаті не прибрав! — по открытому лицу не пробегает ни тени хитрости, только смущение от неожиданного визита. Его быстро побеждает гостеприимство.

Надолго у хаты не задерживаемся, идем на экскурсию по селу.
Один из пяти жителей села и наш проводник Михаил Жилюк
«10 год назад тут ще усе кипіло»
Большая круглая поляна средь бора утыкана маленькими хатками.

— Геть усюди село було раніше, — широко ведет рукой по кругу Михаил. — Отам хата стояла, отам. Я пам`ятаю, колись ходило від Бору до ростанської школи 30 дітей, а взагалі були часи, що й до 50 дітей тут жило. Та що там, ще 10 років назад життя тут кипіло. Усе ростилося, жалося...

Толком историю Красного Бора теперь не знают ни его жители, ни в Ростаньской сельраде Шацкого района, к которому относится село.

— Казали, шо воно старіше тої Ростані, шо з позаминулого століття. Та ще до 90-х це був хутір. А вже як я з армії прийшов, то переписали на село, і усіх жителів тут приписали.

К слову, декоммунизация этого населенного пункта не коснулась, потому что назвали так его еще до появления Советской власти. И «Красний» в данном случае на «червоний» не переводится, потому как на стародавний манер прилагательное обозначает «красивый».
По переписи 10-летней давности, в Бору числилось 18 жилых дворов. Теперь же, кроме Жилюков, там живет пара среднего возраста.

— Муж з жоною, Дударі, обоє — 1972 року народження. Ну як жоною — сожительствують. Роботи немає, то стараються в наймах якусь копійчину заробити, людям допомогають на городах, — охарактеризовали пару жители Ростани. Познакомиться с Дудярями не удалось: дома не застали.

На подворье третьей хаты, на флагштоке высотой метров в шесть, трепещется вровень с верхушками деревьев главная достопримечательность села — желто-голубой флаг. Хозяйку в хате, увы, тоже не застали. Неделю назад 91-летнюю бабу Катю ее сын Петро Нехин отвез к сестре: захворала. Флаг над селом — его рук дело.
Хата бабы Кати и ее сын — гражданин Латвии и украинский патриот Петро Нехин
— Шоб знали усі — у Бору живуть патріоти! — поясняет зычным голосом этот тучный, веселый бородач. И смотрит с прищуром, — а в Ростані нашого флага нема-ає… Та й не з`явиться!

Это он камень в огород новой головы сельрады закинуть пытается. Она, попадья Мирослава Кликоцюк, по словам Нехина, только о собственных интересах печется. Потому в течение нескольких минут он накидывает мне целых ворох вопиющих, на его взгляд, нарушений сельрады. Как потом выясняется, Петро поддерживает другого претендента на пост головы, кандидатура которого уже третьи выборы подряд с треском проваливается на голосовании односельчан. Сам Петро ни голосовать, ни баллотироваться не может, так как является гражданином Латвии. Жизнь поносила его, бывшего моряка, по всему миру. А осел здесь, в Ростани, поближе к родительскому дому.

— А что же баба Катя, вернется сюда или нет? — спрашиваю.

— Та вернеться, дай їй Бог здоров`я! А шо, гадаєш, вмре Красний Бір? Га? Та доки я живий — не вмре! — расплываются в широкой улыбке пухлые щеки.

Шумному Нехину неплохо: сел на джип — и поехал домой, в Ростань. Тихому Михаилу с его велосипедом тяжелее приходится. До Красного Бора предприниматели ни с услугами, ни с товаром не доезжают. Есть правда, один, что заезжает в Перешпу − село между Ростанью и Красным Бором, которое умирает медленнее ровно настолько, насколько ближе оно расположено к цивилизации. То есть, вдвое.

— Два рази на тиждень машину пригоняють. Привозять, в принципі, усе необхідне: ковбаси, молочне, даже хліб, − перечисляет Михаил. − Но я туди не їжжу, бо мені коли удобно, то сів на свій отой ровер, та заїхав.

— А как зимой?

— Коли велосипедом не проїдеш, то пішки йду.

— Далеко ведь, − представляю я этот поход по сугробам бездорожья.

— Чого далеко? 8 кілометрів − туди, 8 − назад. І я ж не кожного дня хожу. Коли завірюха, чи мороз, то на тиждень всього купую. Хліб взимку не цвіте. Головне, щоб у Ростань хліб завезли, а туди я вже доберуся.

— А другие как же?

— Бабі Каті син допомогає. Моя бабця вже багато років по магазинам не ходить. А ті, − кивает в сторону хаты Дударей, — теж пішки ходять.

Хатки в Красном Боре есть вполне еще крепкие, но некоторые разваливаются
Все открытое пространство с хатами займет пару гектаров. А дальше к ним вплотную подходит лес. Пышные, раскидистые сосенки насеялись сами и разрослись так густо, широко. Трудно поверить, что еще до начала 2000-х тут был не лес, а поля. Садили гречиху, картошку. После того, как не стало колхоза, еще несколько лет разрабатывали огороды люди. Но лес поглотил и их, и многие хозпостройки. Так и стоит беспросветным забором, который с каждым годом становится лишь плотнее и выше. А там, где хозяев не стало более десяти лет назад, все оплетено диким виноградом и мхом, окутано папоротником и скрыто густыми ветвями — не продраться. А ведь крепкие были хатки... Природа быстро и безжалостно перемалывает чуждые ей останки человеческой деятельности.

Природе-то Жилюк все готов простить. А от непрошенных гостей он по собственной воле село охраняет:

— Ввечорі весною, літом я ще по ночам його обхожу, дивлюся, щоб злодюжок не було. Бо ж з тих хат, де вже людей нема, злодюжки повитягували весь метал. То треба боронити те, що лишилося, − когда его глаза становятся злее, то и нос кажется крючковатым. Михаил становится похож на полевого луня. Такая же редкая птаха, как и он сам, которую, тем не менее, мы встретили в этих краях.

Сквозь траву зияют кротовьи норы с мелкими насыпями − совсем не такими, как в противоположном конце Украины, в степях. Будто крупные жуки рыли, а не кроты.

— А кого из зверья можно здесь встретить? − спрашиваю.

— Бобрів повно, зайців. А ще − лосі, олені, кабани, лиси…

— Волков нет?

— Колись тут, у колгоспі, було два великих стада корів, то й вовків було повно. Тягали бичків. А у сусідній Перешпі баранів тягали. За те їх висліжували, огорожували і відстрілювали. Це вже на моїй пам`яті, бо батька-лісника часто звали. Але усіх би не відстрелили, то зграя сама пішла з цих країв. А зараз їм тут нема, що робити. Звір`я мало, годуватися нічим.
Табак, вьюны и лающие козы
Как выглядели бы лесные эльфы, если бы умели стариться? Возможно, как баба Ярина: миниатюрная тоненькая старушка. Лицо изрезано морщинами, которые выдают улыбчивого и доброго человека. Эту Дюймовочку совсем молодой привез сюда более полувека назад муж Петр. В хутор Красный Бор его распределили лесником. И место для жилья указали.

Между двух стен леса — участок травы, на котором примостилась старая хата-мазанка с деревянным крыльцом. Хата Жилюков, которую от остального поселения отделяет целый квартал леса, могла бы служить историческим пособием. По словам обитателей, построили ее поляки еще после Первой мировой войны.
Перед хатой — серый гриб колодца, дальше — банька, уличные «удобства» и несколько сараюшек. Обитают в них лишь коза, курица да две исправно несущие службу дворняги. Куда-то вглубь, до третьей лесной стены, уходит узкая, но длинная полоса огорода. Тянется по жерди вверх, к солнцу, стебель фасоли, розовеет прожилками листа свекла, кучерявится картошка. Огород Жилюков в Красном Бору — единственный на все село!

Пахать его Михаил нанимает хозяина с конем из Ростани. А весной часть земли отдал Дударям.

— Ба, пів-городу тою гнилиною засадили! — жалуется бабця Ярина, указывая палочкой на ростки табака, которым супруги засеяли поле.
А вот диких животных хозяева не боятся.

— Он-о, поставив загородку від диких кабанів, — кивает Михаил на перекладину между хатой и лесом. − А ще під хату іноді козел приходить. Ви чули, як дикі козли гавкають, чи ні?

— Козлы? — удивляюсь.

— Так. Це домашні — мекають, а дикі — гавкають. Іноді близько до хати підходить вночі, то добре чути. А ще − лисиці тявкають.

Из глубин леса, вдоль всего участка тянется ров, с годами превратившийся в узкую речушку.

— То вода з лісових болот стікає, — поясняет Михаил, который максимально приспособил этот водный поток под свои нужды. У дороги ров сужается и ныряет под нее, в подземный канал. А с обратной стороны выходит вновь. Чтобы рыба не уплывала туда, хозяин перегородил стоки решеткой, а в самой речке разводит карпов.

— Олено, а ви в`юнів любите?

— Это что такое?

— Що, навіть не куштували? То риба така, я її ловлю у вершу.

С обратной стороны «реки» Михаил достает из воды выплетенное из корней деревьев приспособление, напоминающее, скорее, огромный кувшин без дна, чем рыболовецкую снасть. Но к вечеру, благодаря закинутой в речку «верше», на ужин у нас была длинная, черная, похожая на мелкого угря, и богатая икрой рыбешка, по вкусу напоминающая жареную мойву.

Ягодный промысел
Не одним домашним хозяйством сыта семья. Есть в Ростани уникальное хозяйство по выращиванию голубики. На постоянную работу, по рассказам тамошних селян, фирма нанимает около десятка человек. Но вот на сезонных работах, когда идет сбор голубики, занято пол-округи.

— В нас лохину приймають вдвічі дешевше, ніж у Польщі, — высказывает недовольство Петр Нехин. — Там, якщо перерахувати на наші гроші, вийде по 12 гривень за кіло. А в нас тільки 5-6 гривен за кілограм дають. Але ж здають вони її аж по 90 гривен за кілограмм! А у супермаркеті в області бачив її по 120 гривень!

Работал в этом хозяйстве и Михаил Жилюк.

— Сторожем, а ще полівщиком. Та більше не піду! — заявил он на мои расспросы. — Невдоволюють мене ті умови. Бо робити тяжко, цілий день поливаєш, а там більше ніж 100 гектарів. А платять тільки 2000 гривень на місяць. От Дударі теж там працюють. Підживляють кущі, обрізають їх. За 8 годин роботи їм платять дньовку: 120 гривень.

От работы в голубичном хозяйстве у Михаила осталась память: несколько кустов редкой ягоды, которые ему в свое время выдали вместо зарплаты. Теперь они — украшение его маленького фруктово-ягодного садика.

— Як визріває — гостей пригощаю. А ще, он, фундук собі посадив, буду горішки взимку їсти.
В саду Михаила поспевает крупная, как вишня, голубика
На кусок хлеба Жилюку тоже во многом лес заработать позволяет. Земля под деревьями в этих краях укрыта кустиками черники. Ягоды привлекают сотни охотников за ней не только из Ростани, но и из всего района.

— Лише тиждень залишився, то вже будуть чорниці. В прошлому році їх по 25 і навіть по 30 гривень за кілограм принімали. То я собі 300 гривень на день заробляв, хіба погано? Суниці можна продати до 30 гривень за літрову банку. Потім підуть малина, ожина. А потім — грибочки білі будуть годувати. Я свіжі не люблю сдавати скупщикам, їх дешево приймають – по 8-12 гривень. А от коли насушу, та під зиму на базар, то розбирають геть усі.

К зиме цена на белые сушеные грибы поднимается в 100 раз. Местные рассказывают, что на рынках Луцка 100 граммов сушеных белых грибов, в зависимости от сорта, уходят за 100-160 гривен! Но и напрячься, чтобы выручить 1600 гривен за килограмм, нужно немало. Кило сушеных боровиков – это несколько ведер отборных свежих, которые поди еще набери.

А в лесу полно черники
Ну а до тех пор, пока не начались ягоды, Михаил, как и односельчане, зарабатывал «в наймах»:

— Кому шо допоможу, пєчку можу перекласти, гній можу вивезти, хто на шо найме, за те й дякую.

Внутри убранство хаты Жилюков не отличается от того, что можно увидеть во множестве других сельских хат по стране. Три комнаты, а главная царица — широкая печь, двухуровневая, с полатями, на которых, впрочем, никто никогда не спал.

Что такое повышение цен на коммуналку, Жилюкам почти не знакомо. Топят только дровами, готовят еду тоже на печи.

— Ми багато топимо, — рассказывает Михаил. — Бо я баньку люблю, та й мати весь час мерзне, а й зараз, влітку трохи протоплю. То, мабуть, на рік кубів 10 дрів іде. Вікна на зиму ставлю двійні, а зараз — одинарні. Воду берем з колодязя. А що ще треба?

До конца 80-х в селе не было даже электричества. Многие годы жители обращались в разные инстанции, их никто не хотел слушать.

— А потім старий партизан, Родзіон покійний, написав в газету. Приїхав кореспондент, навроді вас, та написав велику статтю. От тоді наверху помітили, що справді, треба ж електрику сюди завести, — просвятил меня Петро Нехин. — А радіоточку провели з Беларусі. Так воно по-білоруські і віщало. То вже у 90-х роках її обрізали.

Телевизор у Жилюков есть. А вот телевидение в Красном Бору — диковинка. Даже в Ростани без хорошей антенны украинские каналы не ловят, только белорусские слегка пробиваются. Так что еще советский ламповый агрегат прикрывает шкаф от пыли.

Однако это не значит, что Жилюки — не в курсе последних событий в стране. Напротив, с началом Майдана Михаил стал отслеживать новости.

— Багато про що дізнавався з газет, спеціально купував. А коли оті усі собитія були на Майдані, то я весь час дивився на роботі новості. Тепер не дивлюся, бо нема де, тільки газети читаю.

Из Ростани в АТО отслужили три парня. А вот из Красного Бора посылать некого, ведь если отправить Михаила — баба Ярина одна не выживет.
«Розлетілися мої горлинки»
ДСейчас от былой прыти у 85-летней Ярины мало что осталось: передвигается, в основном, опираясь на палочку.

— Ходжу, ходжу, а часом — падаю. Одкаже нога, отак во, часом ліва, часом права, та тепер може ще зайду на город.

Несмотря на это, козу бабця сама доит, картошку «сапає», да и на память не шибко жалуется: помнит все подробности своей длинной непростой дюймовичей жизни. История семьи Жилюков — красноречивая иллюстрация того, как вымирал хутор.

Всего у бабушки Ярины — пятеро детей.

— Самий старший мій синок — Ваня, бо на Івана Купала родився. А ще − й Володя і оце Міша. Та дві дівчинки. Весь час тута, на подвір`ї, з ними бовталася. Чоловік завжди на роботі, а я − сама з ними. Діти босими ходили, а по подвір`ю вужів, гадюк повно. Міша траву косить: а що то, мамо, що? І жодного разу жодного з дітей ніяка тварюка не вкусила. Бог боронив.

Муж бабки спился. Потому что его, лесника, и за дрова, и за то, что сосенку какую на нужды выделил, благодарили «магорычом».

— І сестра сильно моя пила, нема вже. А Петька мій все казав: щоб як я вмру сьодні, то ти — завтра. Не хочу, щоб без мене жила. Петько, кажу, не кляни, мені ж спитися було б ще легше, ніж тобі. Але ж ти сам пив, а я — ні. То вже одинадцять год, як нема.

Но обиднее, чем терпеть проклятия от мужа, бабце Ярине было видеть, как разлетаются из родного гнезда ее дочки-горлицы да сыны-голуби. Один за другим — прочь из родного гнезда, чтоб больше никогда к ней не вернуться.

— Одна — в Оренбурзі, вийшла заміж за воєнного. Другий — в Тюмєні, їздив на заробітки, та й зостався. Інші — у Бресці, — все время называет она Брест на белорусский манер. — А приїдь-но, сину, кажу я старшому, хоч на тебе подивлюся. А то Міші допоможи, тяжко йому. «А часу нема», − каже. Розлетілися мої горлинки. За все Бога благодару, та тільки поговорити нема з ким. Цілими днями на цій лаві, тільки кішки рядом зо мною, — гладит она трехцветную сиамку, которая не отходит от хозяйки.

Летом баба Ярина с кошками сидит на лавочке, смотрит на небо, а то и по огороду пройдется. Зимой тяжелее. На это время года ей остается одна забава: носочки «пльонтати». Лезет за диван и показывает мне свою работу − восемь пар плотных шерстяных носков: себе и сыночку.
Она уж боялась, что все улетят, но младшенький задержался. Думал жениться на любимой девушке, на руках ее носил, а она вдруг вышла замуж за другого.

— Ото як відвернуло від дівчат, — вздыхает бабця.

У семьи был дом в Ростани, который отец построил на старость. Баба Ярина рвалась переехать туда, поближе к людям, но Михаил уговорил ее остаться в Красном Бору. Говорит, его дом — только здесь.

— А если совсем людей здесь не останется, как жить будете? — спрашиваю.

Глаза Михаила сужаются, и он снова напоминает луня:

— Як і зараз. По своїй волі — ніколи не уїду. Це мої місця, я тут до останнього проживу, якщо тільки силою не виселять, бо від злих людей усяке буває. До іншого місця я б вже й не звик.

Потом останавливается среди комнаты и признается растерянно:

— Я не скриваю, що мені не хочеться, щоб тут люди знову розселилися. Більше людей — більше зла.

— Для кого?

— Для лісу, для усього.
Свежая кровь
Опасения Михаила не напрасны. Землераспорядитель ростанской сельрады Светлана Ткачук говорит, что к Красному Бору в последнее время появился интерес у чужаков.

— Сперва у нас тут появился один генерал, который женился на местной женщине. Детям жилье в столице помог купить, а сам как увидел Красный Бор — душа туда припала. Он купил хату как раз у того Михаила Жилюка, который вас пустил к себе на постой. Да, были когда-то времена, что Михаил пытался построить свою жизнь отдельно от родителей, но после смерти отца перебрался назад, в отчий дом. Тот генерал 25 соток вокруг хаты приватизировал. А потом пришел с просьбой: его жене, как местной, 60 соток положено, требовал выделить их в Красном Бору, вокруг своего участка. Мы попросили о спонсорской помощи — чтобы благоустроил детскую площадку вокруг школы. Взамен сессия одобрила выделение его семье обещанных соток. В целом получил вполне приличный участок возле своего домика.

На участочке генерал вырыл пруд, который наполнили грунтовые воды. Разводит там рыбу в свое удовольствие. А заодно — грибочки, ягодки собирает да на кабанов охотится.
Узнала про чудесное местечко и пара львовских семей. Львовяне выкупили у наследников оставшиеся после ушедших стариков хатки да положенные к ним наделы и теперь используют их под дачи.

— Один там даже собирался фруктовый сад разводить, да все, видно, руки не дойдут. Ну, зато приезжают сюда и ездят в соседние села на озера купаться. Говорят, в Шацке, на Свитязе — шум, от отдыхающих уже продыху нет, а здесь — полная изоляция от окружающего мира, тишь да благодать, — говорит Светлана Александровна.

Цена на хатки, по меркам областных жителей, в Красном Бору смешная: хатку-развалюшку – а к каждой полагается и 25 соток земли — можно купить от 1000 долларов. А что покрепче — то за 1500. В Ростани дома чуть дороже — по 3-3,5 тысяч долларов.

Выйдя ранним утром в траву, полную росы, я залюбовалась золотящимися под первыми лучами солнца нежными листьями берез. Речушкой, закутанной в дымчато-белесую поволоку. Заслушалась щебетом птиц и шелестом могучего леса. Нет, не напрасны опасения Михаила.

Но то, что для него — опасения, для села — продолжение жизни или его смерть. Согласно данным Госкомстата, на 1 января 2006 года, в стране официально числилось 28 562 села. Сегодня их уже 28 385, то есть за 10 лет с карты страны исчезло около 200 сел!

Ранее, исследуя тему декоммунизации и обзванивания села, мы столкнулись с тем, что во многих из них уже или совсем не осталось жителей, или же доживают свой век лишь несколько стариков. Также обзвон показал, что далеко не всегда в облгосадминистрациях знают, сколько сел на их территориях на грани вымирания, а где — осталась только недвижимость, которая числится официально за хозяином, используется в лучшем случае как дача, притом, что по факту люди-то, собственно, в селе уже и не живут.

Мы попытались выяснить более точные данные в Института демографии и социальных исследований.

— Такие исследования когда-то проводились Госкомстатом, но теперь не проводятся, — пояснила нам заведующая отделом формирования социального капитала, профессор Татьяна Заяц. — Максимум — отмечается, что в селе до 50 жителей, и то не всегда. В принципе, каждая сельрада должна передавать заполненные формы по учету жителей в Госкомстат, но статистическая разбивка, в каком селе — 50 человек, а в каком меньше и насколько — не проводится. Возможно, потому, что это кропотливейшая работа, требующая больших трудозатрат, а запроса со стороны государства на это нет. Когда-то было, а теперь знаете как: вымирает — и вымирает себе село. У нас ведь даже рост смертности по стране мало кого волнует. А жизнь сел — и подавно.
Читайте также на «Репортере»
Made on
Tilda